«НАРКОМАНИЯ — НЕ БОЛЕЗНЬ, А ЗЕРКАЛЬНОЕ ОТРАЖЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ В СЕМЬЕ»
История Никиты, Александра Леонидовича и Александры Владимировны
«ЧЕЛОВЕКА УВАЖАЮТ ЗА ТО, ЧТО ОН ДЕЛАЕТ САМ»
Никита
Когда ты становишься сильнее наркомании, ты начинаешь видеть ее причины. Наверное, я начал принимать наркотики, потому что они помогали поддерживать определенный статус в компании и создавали ощущение свободы от родительского контроля. Мне казалось, что если я это делаю, круче меня никого нет. На самом деле, думаю, мое окружение понимало, что я — никто и ничто: шестнадцатилетний мальчик, который строит из себя нечто, не имея за душой ничего, кроме родительского авторитета и денег…
В школьные годы я был дебоширом. Из трех школ меня выгоняли за хулиганство. Я постоянно искал приключения — без них было скучно. Знания давались легко, не надо было особо напрягаться. Я все писал и делал сам, и у меня было ощущение, что так будет и дальше — все в жизни будет даваться легко. Наверное, поэтому и начал расслабляться. В восьмом классе я уже регулярно прогуливал занятия, пиво и сигареты были в порядке вещей. Я знал ребят, которые курили «траву», это тоже казалось чем-то вполне обычным: вот, курят — и ничего.
Я ходил во многие спортивные кружки, но любой спорт бросал при появлении первых трудностей. Теперь понимаю, что, стоило еще немного напрячься — и все бы получилось, но тогда просто говорил: «Мне это не подходит».
В старших классах вместо уроков я ходил в компьютерный клуб. Деньги брал у родителей потихоньку, если пропажа обнаруживалась — пытался свалить вину на домработницу. Родители отправили меня учиться в Англию, но из английской школы я вылетел на четвертый день — за то, что устроил пьянку, напоил учеников водкой и обругал преподавателей. Родители рассердились — в наказание отвезли на дачу. Но надолго я там не задержался.
Мама тогда очень много времени проводила в разъездах и командировках, а отца я всерьез не воспринимал. В моем представлении настоящий мужчина должен был кататься на очень дорогих машинах и сорить деньгами, а папа не соответствовал этому образу.
Я рано научился вбивать клинья между родителями: если папа замечал, что я веду себя неадекватно, и говорил об этом маме, я в ответ наговаривал ей на него все, что приходило в голову, вплоть до того, что он ей якобы изменяет. Мама верила и была ко мне лояльна. С папой такое не проходило, но я всегда находил поддержку у мамы.
Мне многое долго сходило с рук. С 15 лет у меня была своя машина. То есть, она была мамина, но я пользовался ею постоянно. Однажды я взял ее без спроса и попал в аварию. Меня отругали, но особо не наказывали.
Наркотики казались мне самым лучшим, что только может быть, все остальное — пустой тратой времени. Жить было весело: я ходил в казино, в ночные клубы, играл на автоматах. Когда денег стало не хватать, сделал слепок с ключа от сейфа и брал там родительские деньги. У родителей тоже продолжал просить — для отвода глаз. Поводы находились всегда: дни рождения, подарки для друзей и так далее.
В семнадцать лет я поступил в университет и стал встречаться с девушкой. Она была старше. Родителям показалась положительной и понравилась. Они сняли для нас квартиру, давали деньги на еду и вещи. Думаю, моей девушке только это и было нужно. Она сама курила «траву» и прикрывала меня. Чтобы она не возмущалась, когда я подолгу пропадал и оставлял ее одну, я задабривал ее подарками.
В университет я почти не ходил, и вскоре меня выгнали. Семья решила, что я пойду служить в армию и это должно поставить меня на место. Но и в армии не было проблемой достать наркотики. К тому же, я часто отпрашивался из части и ездил в Киев «лечить зубы» — об этом мама договаривалась с командиром части. Я ненавидел зубных врачей, но готов был ходить к ним на прием, лишь бы вырваться в город, забежать к товарищу и разжиться наркотиками. Ни от чего другого я не получал удовольствия. И принимал любые препараты, которые мог достать.
Родителей я тогда воспринимал как сожителей и финансистов. Они были средством достижения моих целей, «лесенкой», по которой я все выше поднимался в своих иллюзиях. То, что они давали, я принимал как должное и постоянно ссорил их между собой, чтобы от каждого получить свой выигрыш. Я знал, что можно поругаться с папой, «подставить» его перед мамой и потом взять у нее денег. Если поссорить родителей не удавалось, и они ополчались против меня вдвоем, я обвинял их в том, что они мало для меня делают, указывал на детей, у которых было больше, чем у меня, внушая мысль, что они меня обидели и чего-то недодали. Я шантажировал их тем, что уйду или выброшусь в окно, потому что они мне надоели. Сейчас я вспоминаю все это с трудом — этого было слишком много.
Я не задумывался тогда над тем, одинок ли я, но чувствовал какую-то пустоту. В глубине души я понимал, что ничего сам по себе не значу, никому не нужен. Даже «друзья» постоянно обманывали меня, «разводили» на деньги.
Я очень быстро набирал дозу. В последнее время, бывало, ездил к «барыгам» по несколько раз в день. Постоянно курил траву, чтобы «прибить» желание уколоться, но становилось только хуже. Под конец принимал героин вместе с метадоном, колол его внутримышечно, от чего мышцы сильно раздувались. Этот путь — от первого выкуренного «косяка» до героина с метадоном — я прошел всего за два с половиной года.
Несколько раз я попадал в аварии — просто засыпал за рулем. Однажды, заснув, остановился прямо посреди дороги. Милиционеры обыскали машину, «изъяли» мобильный телефон, часы, золотую цепочку, зато на шприцы и метадон не обратили внимания.
Моментами я понимал, что мне совсем плохо и что все это скоро должно закончиться, так уже продолжаться не может. Как корова, которую ведут на забой, я чувствовал приближение смерти. Хотелось попросить помощи у родителей, но не хватало смелости. Помогло то, что один знакомый увидел меня в невменяемом состоянии. Он позвонил родителям. Когда я ненадолго отлучился от машины, а потом вернулся, увидел, что ее грузят на эвакуатор. Рядом стоял отец. Он сказал: «Невменяемые не могут сидеть за рулем!»
После этого они собрали семейный совет. Сказали, что я поеду в Центр «Выбор» на три месяца. Я не очень испугался: в армии мне удалось продержаться год, так что три месяца не казались таким уж большим сроком. Меня стали готовить к поездке. Ехать в Центр надо было трезвым, и родители пригласили нарколога, который делал мне капельницы, чтобы «промыть кровь». Два дня я терпел. На третий решил выйти в подъезд покурить «траву». Отец запретил выходить, тогда я стал драться с ним и с наркологом, который делал капельницы. Меня связали и отправили в «психушку».
Пребывание в психиатрической больнице помню отрывками. Там меня закалывали нейролептиками, и я не знаю, что делал от укола до укола. Помню решетки на окнах и еще — что искал, как оттуда выбраться.
Когда я вышел из больницы, мама сказала: «Здравствуй, Никита». Она не сказала «сыночек», как раньше, а назвала меня по имени, и я понял: что-то изменилось.
В «Выбор» я приехал в стопроцентной уверенности, что это очередная «разводка», что все кончится, как и раньше, ничем: потерплю три месяца, потом снова буду колоться. Первые два дня отходил от нейролептиков (уже в день выписки из «психушки» меня с утра обкололи), нес какую-то околесицу. Потом немного опомнился, стал спрашивать у ребят, сколько они здесь находятся, в каких условиях придется «лежать», и тому подобное. Тогда я впервые подумал, что все не так просто. На третий день стал лить крокодильи слезы: «Я все понял, больше не буду, хочу домой». Леонид Александрович сказал: «Поставь сумку. У тебя два выхода: или начнешь думать, или снова попадешь в дурдом». Этого я не хотел ни за что, решил, что лучше буду «думать». Хотя, как потом выяснилось, это было ничуть не легче, в каком-то смысле — с непривычки — даже труднее.
Первые полтора месяца постоянно врал и спорил на группах, рассказывал небылицы. Ребята хохотали, а я думал, что им это нравится. Потом понял, что они смеются надо мной. Мне говорили, что я иждивенец, не человек, что сижу на шее у родителей, что мужчины себя так не ведут. Когда я пытался поссорить ребят между собой, получал мгновенную ответную реакцию. Я думал, будто говорю то, что думаю, а говорил то, что от меня хотели слышать. Ребята чувствовали вранье, вылавливали во мне эту «гниль» и вытаскивали на поверхность. Они переставали со мной разговаривать. И я чувствовал одиночество.
Потом, когда я стал уже старожилом, я видел, как пытаются врать на группах новички, и всегда было понятно, что они врут, и становилось неинтересно.
У меня накопилось много вопросов, но задавать их я боялся: бывало, задашь один невинный вопрос, а Леонид Александрович вычислит и вытащит из него еще множество вопросов — один другого труднее. И я вскоре понял, что лукавить здесь бессмысленно, надо говорить только правду, потому что ложь видна, и тебе потом больше не верят. Но говорить правду было очень трудно.
Я приноравливался к новым требованиям: начал заниматься спортом, бегал по утрам. Мне стали оказывать доверие. Разрешили работать на компьютере, проверять электронную почту. Я воспользовался этим и написал письмо своей девушке.
Когда через два месяца я спросил Леонида Александровича, какие изменения он во мне видит, он ответил: «Все хорошо, но только ты нас обманул — написал письмо». В первый раз мне сделалось стыдно: ведь мне только начали доверять, и вдруг, в один момент, все развалилось! И впервые я подумал, что вранье никогда ни к чему хорошему не приводит.
Леонид Александрович объяснил, в чем моя главная ошибка: я не понимал, что такое мужчина, как он должен себя вести. И я понял, что если не научусь этому в Центре, то не научусь нигде.
Мне надо было привыкнуть думать и делать одно и то же. Я не мог проспать утром, когда все бегают, а потом рассказывать, как я хочу заниматься спортом. Леонид Александрович говорил: «Если выключить звук и смотреть только на твои движения, становится понятно, что на самом деле ты хочешь спать».
Когда я стал говорить о том, что меня действительно волнует, ребята начали помогать мне разбираться в себе. Именно они сказали, что я отношусь к отцу хуже, чем к маме, и посоветовали подумать над этим. Я замечал ребят, которые мне нравились, приглядывался к ним, старался что-то перенять: у Артема — немногословие и способность много делать, у Максима — умение всегда говорить правду, какой бы она ни была, у Володи — способность быстро исправлять ошибки.
Через полгода Леонид Александрович сказал мне: «Ты сейчас начинаешь с нуля. Это очень хороший результат, потому что раньше ты был в большом «минусе». Скоро я почувствовал, что вышел в «плюс»: я научился общаться с людьми, а не с наркоманами. Со мной стали общаться папа, мама, брат и многие люди, которые раньше воспринимали меня как придаток к родителям. Я научился видеть в людях людей. Я понял, что друзья — не для чего-то, это люди, которые за тебя переживают, готовы поддержать, и которым ты тоже готов помочь.
Я перестал парить в облаках и увидел жизнь в реальном свете. Я понял, что нельзя ничего просить, потому что никто не должен мне ничего давать, и надо самому всего добиваться. Понял, что «не могу» не существует, есть только «не хочу», и его надо преодолеть.
К родителям я почувствовал благодарность: они мне очень помогли, очень многое дали мне в жизни. И даже когда они поступали со мной жестко, отправляли в «психушку» — они меня спасали. Если бы не они, я бы уже умер, как умер тот человек, который дал мне впервые попробовать наркотики. Как умерли те трое ребят, с которыми я начинал курить, потом колоться: один — в двадцать один год, другой — в восемнадцать с половиной, третий — в день своего восемнадцатилетия, отпраздновав знаменательную дату большой дозой и оставив беременную подругу, чей сын родился уже после его смерти (родители уговорили ее родить ребенка, чтобы от их сына осталось хоть что-то на земле).
Мне стыдно было вспоминать, как я ссорил папу с мамой, как я их «подставлял», оскорблял, как я им врал. Я должен был научиться жить совсем иначе.
Вернувшись домой из Центра, я впервые в жизни пошел работать. Сначала — с маминой помощью. Но это был неудачный опыт: меня взяли по протекции, относились как к «маменькиному сынку», не было перспектив роста. Вторую работу я нашел сам — прошел собеседование, потом устроился на стажировку. Через две недели мне дали первое задание. А потом поручили серьезный участок работы. И еще я восстановился в университете, но решил, что буду учиться на заочном, чтобы не оставлять работу.
Помню, как-то мама говорила, что она многого достигла сама, и что если бы жив был ее отец, он бы ею гордился. Я тоже хочу, чтобы мама и папа мной гордились, и стараюсь все делать для этого. Сейчас я считаю своей главной целью учиться и укреплять отношения с людьми. Я уже не бросаю слов на ветер, как раньше: говорю тогда, когда считаю нужным, и делаю то, что надо делать. Меня радует, что папа стал мне другом, и брат — тоже стал другом. И я хотел бы, чтобы мои дети не делали таких ошибок, как я, чтобы они умели слышать других людей и ценить внимание и заботу близких.
У человека должна быть семья, дети и работа. Нужно чем-то постоянно заниматься, обновляться, развиваться, заботиться о своей семье, чтобы близкие гордились твоими результатами. Работа дает уверенность, человек осознает, на что он способен. Любого человека уважают за то, что он делает сам, а не за то, что он чей-то сын. На работе у меня есть убедительный пример: директора моей компании — люди, у которых еще три года назад не было ничего, кроме знаний, с ними они начали работать для людей. И за три года они заработали такой авторитет, какой другие не смогли заработать за всю жизнь. И они сделали это своим трудом, своим отношением к людям.
